Дама страдала — не от материального ущерба, а от духовного. Ее ткнули носом не столько в собственную полную хозяйственную несостоятельность, сколько в бессилие перед тисками обстоятельств, перед паутиной зависимостей, через которую ее могли унижать, — в оскорбительное бессилие и крах мечты о непритязательном, но достойном, не из чьих-то рук, существовании. Да, как ни упорствовала в своих фантазиях пожилая профессорша, факты ее переупрямили, и ей все же хватило юмора, чтобы вернуться с небес на землю. Она решила пресечь злополучный хозяйственный эксперимент: вернуть балкон к его тривиальному назначению, а научные занятия попытаться втиснуть в перерывы между очередями. Но такое примиренчество, конечно, дорого ей обошлось, камнем придавив ее интеллектуальную свободу, и это бремя настолько подточило силы старой дамы, что последующие события застали ее не просто врасплох (иначе и быть не могло), но и слабой духом, разбитой и уязвимой до крайности.
А произошло вот что.
Утром ее разбудил шум, доносившийся из-за стены, — шум, который сначала вплелся в ее сновидение злым, пагубным началом, густо, как это умеют только сны, залившим темной краской и само пробуждение, и долгие минуты после него, шум, который, прибывая, прорвал наконец плотину забытья и, пронзительный и нестройный, перелился в реальность. Благим матом орали соседские дети, поднятые с постели родителями, которым надо было забросить их в ясли и садик и поспеть к семи на работу.