Вечер был воплощением гостеприимства и товарищеского духа, только вот выпили мы слишком много. Ближе к рассвету в одиночестве и тишине этого поселка-монастыря меня стали одолевать тревожные сны. Словно та самая «частная жизнь», которая, как мне казалось, навсегда осталась у меня за спиной, все еще преследовала меня.
Перед глазами вдруг неожиданно возник целиком выдуманный образ моего далекого сына. Забавно, но поскольку я не видел его и у меня не было его фотографии, я постепенно создал в воображении человека с вполне определенными чертами лица, даже с характерными жестами и манерой говорить на языке, которого я не понимаю. Интересно, каков из себя этот город, Буэнос-Айрес? У меня о нем довольно туманные представления – по фотографиям, виденным в туристическом фотоальбоме. Я представляю себе город с низкими постройками, очень тихими улицами, длинными и однообразными проспектами, как в некоторых лондонских кварталах. Это нечистокровный народ, но все же почти белый и дружественно настроенный к Германии.
Мы не верим в вину. Быть может, весь смысл нашей битвы сводится к попытке навеки уничтожить это гнусное слово, пришедшее из вырожденческого арсенала иудеохристианства.
Только в глубине нашего «я» есть другая жизнь, внутреннее существо, хранящее верность упадочническим традициям. Глубинное «я» движется, словно кадры фильма, что идет дождливым днем в пустом заштатном кинотеатре. Вина – ловушка для двухмерного человека, которого мы пытаемся окончательно уничтожить, как эндемическую болезнь. Этого человечишку, который живет на дне, среди теней, словно старуха в заброшенном доме, никак не желающая умирать.