Асано понимал, что важнее всего: конец весны, его долг; опадающие лепестки цветущих вишен, пустота торжественного действа. Написав стихи, Асано вонзил лезвие себе в живот и аккуратно провел его через середину тела, рассекая внутренности, разбрызгивая вокруг кровь, пока милосердный меч не перерубил ему шею, положив конец всему.

Капитан Яно тоже понимал, что важнее всего. Он должен описать все, что произошло здесь: чем было это место, как упорно сражались эти солдаты, как мучительно они умирали. Вдохновение пришло неожиданно, вместе с просветлением, и Яно умелыми мазками построил иероглифы в ровные столбцы на листе рисовой бумаги. Они падали с его кисточки, изящные, невесомые, словно пушинки, — завещание художественного гения, написанное посреди кровавой бойни. Это было так по-человечески.

Яно написал свое предсмертное стихотворение.

Взяв меч, он положил его перед собой на маленький столик. Кончиком ручки кисточки капитан надавил на бамбуковый штифт, крепящий рукоять к хвостовой части лезвия. Рукоять плавно скользнула вверх, но полностью снимать ее было незачем. Вместо этого капитан обмотал листок со стихами вокруг хвостовика и опустил рукоять на место. Затем вставил штифт в отверстие рукояти, закрепляя ее. Подергав рукоять, Яно пришел к выводу, что она болтается. Штифт входил в отверстие слишком свободно.

Перевернув не успевшую высохнуть каллиграфическую кисточку, капитан быстро нанес капельку туши на штифт. Тушь затечет в отверстие, загустеет наподобие лака и со временем затвердеет, превратившись в прочный цемент, который навечно закрепит рукоять на хвостовике клинка.

Почему-то это занятие — пустяковое перед лицом смерти — наполнило Яно бесконечным удовлетворением. Оно означало, что его последним осознанным действием было творение стихов.