В Эдеме ненасытная Путтермессер наестся духовной пищи и, может быть, даже насытится. Она будет изучать римское право, сложные разделы высшей математики, ядерный состав звезд, историю монофизитов, китайскую историю, русский язык и исландский.

А тем временем, еще живая, не вознесенная на небеса, она проводила дни под мнимой властью Директора-плейбоя и успевала изучать только иврит.

Дважды в неделю, ночью (так ей казалось), она ехала на урок к деду Зинделю. Когда автобус проезжал по облупленным кварталам, из-под разломанного асфальта порой проблескивали трамвайные рельсы, словно лезущие на волю сорняки. По детским воспоминаниям Путтермессер трамвайные дни были лучше нынешних: летом вагоны гремели, как маленькие, замкнутые в себе карнавалы; решетчатые борта впускали жаркий ветер, пассажиры безмятежно тряслись на сиденьях. Не то что нынешний автобус, закрывшийся, как раковина, от трущоб вокруг.

Старик Зиндель-Скряга цеплялся за жизнь среди кухонной вони испаноязычных негров. Путтермессер поднималась по трем маршам лестницы и, прислоняясь к покоробленной двери, ждала, когда вернется с сумочкой бывший служка. Каждый вечер Зиндель покупал в кубинском магазине одно яичко. Он варил его, а Путтермессер сидела со своим учебником для начинающих.

— Ты должна переехать в центр, — говорил старик. — Там у них как следует, языковые фабрики. Берлиц. Университет. У них даже ульпан, как в Израиле.

— Мне достаточно тебя, — сказала Путтермессер. — Все, что они знают, ты тоже знаешь.

— И кое-что еще. Почему ты не переедешь на Манхэттен, в Ист-Сайд, чудо мое?

— Квартиры слишком дорогие. Я унаследовала твою скупость.

— И что за фамилия? Хороший молодой человек знакомится с такой фамилией — он смеется. Ты должна взять другую, милая, приятную. Шапиро, Левин, Коэн, Гольдвайсс, Блюменталь. Я не говорю другую — кому нужно Адамс, кому нужно Маккей, — я говорю, фамилию, а не насмешку. Твой отец сделал тебе плохой подарок. Молодая девушка — «нож для масла»!