Приблизившись к парадному входу, он услышал, что стук стал более громким и более настойчивым, как если бы кто-то стряхивал снег с ботинок – да, конечно, звук именно такой. Это Барб, машина застряла где-то в пробке и ей пришлось всю дорогу идти пешком; он мог уже вообразить себе эту картину: она раздражена, конечно, но не слишком, на нее подействовала магия и романтика бури, и она согреется у огня, выпьет с ним бренди, и они съедят что-нибудь, что можно разогреть на открытом огне, что-нибудь вроде хот-дога, а затем, – затем он сможет вернуться к своей книге. Но все это в мельчайших подробностях возникшее видение, вызванное звуком, издаваемым стучащими ногами, чувство удовлетворения и осмысления, – все вмиг исчезло. В ту же секунду, когда он протянул руку, чтобы отпереть замок, он услышал негромкий мужской голос и отрывистое хихиканье женщины, но абсолютно точно, это не Барб.

Затем отворилась дверь, леденящий порыв ветра, незабываемый аромат снега, совершенно измененный и все еще меняющийся мир, и на фоне всего этого Бак, вернувшийся домой из колледжа в покрытой снегом куртке, а с ним девушка с ошеломляющими голубыми глазами и в вязаной шапочке, натянутой до бровей.

– Привет, пап, – на лету бросил Бак, и вот он и решительно топающая ногами девушка уже оказались в прихожей, и старая собака виляет хвостом и пытается приветствовать прибывших щенячьим тявканьем.

– О, господи, – внезапно воскликнул Бак, его голос прозвучал высоко и исступленно, – ты когда-нибудь видел что-то подобное? Это надо же, мы добирались сюда из Платсбурга двенадцать часов, по северной дороге сюда шел только автобус. Ничего себе погодка, а?

В голове Джона стоял туман. Сам он, или часть его, все еще там, в книге.