Глинский с нетерпением ждал поворота, за которым вдалеке уже можно будет разглядеть белые стены святой обители. Маленький вездеход «Сузуки-Витара» ходко бежал по неважно отремонтированной асфальтовой дороге, довольно жестко отрабатывая неровности.

– По-моему, ты не слишком удачно вложил деньги, – проговорил пассажир на переднем сиденье. – Хреново сделали шоссейку.

– Разберемся, – меланхолично ответил Глинский. Перед вратами Мерефы ему не хотелось опускаться до производственных разговоров. Кроме того, в маленьком «Сузуки» его большому телу, да еще зажатому рулем, было тесно и неудобно.

– Разбере-омся! – передразнил пассажир. – Ты уж разберешься! С твоей всеобщей любовью. Я буду разбираться! Сам. Надо же, засранцы какие! Ведь знали, что делают дорогу к монастырю. Знали, что на пожертвованные деньги. И все равно воруют!

– А как можно украсть дорогу? – удивился мальчик на заднем сиденье. До этого он зачарованно смотрел на высоченные трехсотлетние сосны, стоявшие по обеим сторонам шоссе. Это из-за него пассажиры сейчас тряслись на «Сузуки», вместо того чтобы плыть на большом «пятисотом» «Мерседесе». Мальчик почему-то не любил здоровенное полубронированное темно-синее чудище, а Глинский во всем потакал сыну. Год назад была еще круче история. Глинский купил очень мощный, с семилитровым мотором, «Додж-Дюранго». Вадик, увидев агрессивную морду внедорожника, почему-то расплакался, и на следующий же день «Додж» был с большой скидкой продан одному из топ-менеджеров.

– Украсть, Вадька, можно что угодно! – хохотнул пассажир.

Глинский недовольно поморщился.

– Нет, ну правда, дядя Вить! Они асфальт крали?

– Деньги они крали! Песка поменьше положили, гравий подешевле, слой асфальта потоньше. А чтобы сроки не нарушить, катали асфальт в дождь. Вот и трясемся. Я так думаю, не меньше двухсот тысяч скрысили у твоего батяни, паскуды.

– Кончай, Кузьма! – повысил голос Глинский. – Тут, кстати, твоих пожертвований половина. И деньги эти уже не наши, а обители.