Я разглядывал изверга, сидящего с полузакрытыми глазами, плохо выбритого, узкогубого; в уголке рта постепенно набухал пузырек слюны. Только теперь я задумался, о чем же все-таки хочу с ним поговорить и – впрочем, об этом стоило бы подумать раньше, – не оказываю ли я ему незаслуженную честь, принимая его у себя, пусть даже в унизительной роли экспоната. Эта мысль заставила меня вскочить из-за письменного стола: я заходил широкими шагами по комнате, а потом, не спрашивая позволения и не угощая старика, закурил. Хотел этим подчеркнуть, что не считаю его равным себе, что он недостоин уважения, но тут мне вспомнились фильмы о войне, которых я насмотрелся в детстве: именно так, как я сейчас, вели себя офицеры гестапо, прежде чем криками и истязаниями вырывали у своих жертв признания. Смущенный, я уселся в кресло. Все это время Гюнтер – если это Гюнтер, пронеслось у меня в голове, – сидел неподвижно, полузакрыв глаза, будто его уже не было в этом мире и все происходящее его не касалось. Что ж, если так, он, в сущности, прав.

– И что, часто вас приглашают в гости? – наконец спросил я.

Молчание. Старика можно было принять за мертвеца, если бы не пузырек слюны, тихо лопнувший в уголке рта.

– Вы что-нибудь помните? – задал я другой вопрос, а поскольку он по-прежнему молчал, продолжал: – Вы будете говорить? Если нет, я отошлю вас и не заплачу ни гроша. А у меня, пожалуй, лучше, чем в камере, так ведь?

Гюнтер медленно открыл глаза. Когда-то зеленые, сейчас мутные, водянистые, едва заметные в провалах глазниц. С минуту взгляд его блуждал где-то над моей головой, потом он посмотрел на меня без выражения, как если бы перед ним было пустое кресло.

– Вы слышите меня? – спросил я.

Никакой реакции. Я вспомнил цену, которую обязался уплатить после визита, – а, да ну его к черту! Встал, чтобы позвать конвоира, но, проходя мимо гостя, услышал какой-то шелест. Гюнтер что-то бормотал, обращаясь то ли ко мне, то ли к самому себе.