Мы думаем, она в институт, а она к подруге идет. День сидит, не евши, вечером приходит, как будто из библиотеки. Видим, конечно, видно нам: учеба влияет. Но не догадываемся. Это же надо такой скрытной! Это в кого же такой характер? Уж, кажется, воспитывали без баловства. У меня не забалуешься. Еще вот такая была, уже предупреждал: от меня пощады не жди. Они ведь себе какой принцип присвоили?

Было б сказано, забыть недолго… Так вот учти, ты мною предупреждена. И со всеми вытекающими последствиями. И после этого ни отцу, ни матери!.. Ну хоть бы матери-то, матери тайком! Та, дурища, жалеет ее: «Ложись, доченька, сколько можно себя истощать? Ложись, спи. Вон уж до очков дочиталась». Ничего, говорю, сдают один раз, живут с дипломом всю жизнь. С дипломом куда хочешь пойдешь, все можешь требовать. А она остальные экзамены вовсе даже не сдавала совсем. Во характер! Во какая в себе скрытная. Такое дело на себя взять!..

Двое парней, стоя у бровки тротуара, ловили такси. Они устремились, протягивая руки. На одном была студенческая, выгоревшая на солнце и все равно нарядная строй-отрядовская форма, другой в джинсах, белая с короткими рукавами обтягивающая майка. И черный Мики Маус улыбается во всю грудь. Оба махали издали.

– Берите, если по дороге, – сказал я.

Он молча, яростно, так что ребята шарахнулись на тротуар, промчался мимо.

– Я этих длинноволосых вообще не вожу. Ко мне они лучше не садись! – и так сжал челюсти, аж дрогнуло в лице.- Все с высшим образованием, а работать некому.

Шелушащиеся губы его побелели. Он закурил опять. Было жарко и, наверное, горько курить. Сбросив газ, мы катили по инерции: впереди у Смоленской площади образовалась пробка у светофора. Светило отвесно полуденное солнце, блестели сгрудившиеся машины. Из черного, свежего асфальта вытапливался мазутный жир. И туда, в общий бензиновый чад, вкатывались и вкатывались новые машины. Подкатили и мы. Стали.