Тут, надо признать, втравил он меня в дискуссию своим фанатизмом. «Ну ладно, — говорю, — ослабил ты шины, ликвидировал тряску. А шину на слабом давлении через час ходу у тебя сжует. Это ты учел? Трактор мне разуешь, где я тогда резину возьму», Молчит, «Второе положение: за сезон трактор нагоняет километраж примерно от Москвы до Новосибирска. Представляешь напряжение чувств тракториста, если с него требуют до самого Новосибирска вести агрегат ровно, как карандаш по линейке? А погони Пашкову быстрей, какое можно требовать от нее качество?» Опять молчит. «Ты что, спишь?» — «Нет». Он поднял голову. Гляжу, слезы текут. Крупные, как Ягодины. Пригласил я его в машину. Сел без звука. «Третье, — говорю, — положение: узлы машины настроены на определенную скорость, и насильное изменение режима сразу дает конфуз. Пусти патефон вдвое быстрей — Шаляпин запоет бабой. Никакого удовольствия».

Пастухов сидит в машине, молчит по-прежнему и глядит, как сова. И вряд ли чует, что у него вытекают слезы.

Я поглядел на него н сказал: «Ладно, шут с тобой. Жать галопом мы тебе, конечно, не позволим. А самая трудоемкая у нас операция — борьба с сорняками. Тут мы сроду в сроки не укладывались. Давай в масштабах своей бригады пробуй культивацию на скоростях. Последствия беру на себя. Пробуй. Пусть это будет твой последний экзамен, решающий опыт, который докажет всем, кто прав — ты или я. Только вперед обдумай все детали, подготовься как следует, посоветуйся с Белоусом, со мной. Времени много — почти год». С тем мы подъехали, и я сдал его Бугрову с рук на руки. Думал, за год блажь сойдет. Текучка заест.

Но оказалось не так. Всю зиму Пастухов не давал покоя, чертежи показывал, формулы. Подвел научную базу.