— Ну и хорошо.

— Хорошо… Теперь ладно…

Дед забыл, зачем пришел, и хлопал глазами на все стороны.

— Ты, дедушка, давай вечером в клуб, на суд, — сказал председатель. — И супругу гони.

— Да я ж хворый… Спину ломит по самую шею. А старухе недосуг… Пироги стряпает… Сынок приезжает…

— Игорь Тимофеевич? — спросил председатель с уважением.

— Игорь Тимофеевич.

— Чего ж его к нам тянет? Ему бы, по его калибру, на пляж куда-нибудь. В какую-нибудь Алупку.

— Отца с матерью не забывает… Каждый год ездит проведать. — Дедушка вдруг вспомнил, зачем пришел, и застонал снова. — Я к тебе насчет лошади, Иван Степанович… Мне бы на станцию…

— Сегодня никак невозможно. Весь конский парк мобилизован. Срочно надо перевезти удобрение. Это тебе известно?

— Неизвестно.

— Как же так? В протоколе записано, а тебе неизвестно… Вот люди сидят — тоже из Москвы, а на такси прибыли… и ты бы так. Окажи сыну почет: разорись на такси.

— Да где ж у меня рубли-то! На такси!

— На трудодни дали?

— На трудодни дали! Курей не прокормить.

— Сроду ты такой, Леонтич. Колхозом недовольный, а с колхоза тянешь. Хныкаешь все!

— Да я не хныкаю, — перепугался дедушка. — Я пе жалуюсь. Разве я жалуюсь? Жизнь хорошая стала, да я-то плох… Болезнь одолела. Застыл весь… — Он показал родителям Пастухова руку. — Пальцы вон какие синие… Как в стужу.

— К старухе чаще приваливайся, — сказал председатель. — Она согреет.

— Тебе все смех. Рука — гляди какая синяя… Как баклажан.

С ним можно говорить до вечера, с этим Леонтичем, не сходя с места, и все равно ни до чего не договоришься.

Хотя ему и объяснили обстановку с конным парком, он все равно не отставал. А тут и Митька Чикунов прибежал с объявлением, что мотор у траспортера сгорел,

— Как же это он так у тебя сгорел? — спросил председатель.

— Метла в транспортер попала.