— У нее девчонка четырехлетняя, она боится ее с матерью оставлять, говорит, что та ее все равно до смерти доведет.

— Ну доведет, допустим. Тебе-то какое дело?

— Как какое? Людьми же надо быть. Странно вы говорите!

— Вон что! Странно, оказывается… Ну, так: ты — следователь, выбор меры пресечения — твое дело. Но и отвечать готовься сам. А подзалетишь ты со своим говенным гуманизмом обязательно.

Десяти дней Вальке, конечно, не хватило, она явилась в отдел и попросила еще пять. Носов дал. Они прошли, прошла неделя… Валька не появлялась. Он запаниковал и в ближайшее дежурство, заполночь, полетел на машине к баракам, вместе с инспектором уголовки Вовиком Синицыным. Открыла им мать. Валька лежала на убогой койке, укрытая одеялом. Синицын подошел к ней, толкнул легонько в бок: «Эй, Князева, вставай. Пора, душенька…» Она открыла глаза и зашептала, часто дыша: «Не… могу я… Что-то… не могу… Болею… болит все…» Следователь приблизился к изголовью, тронул лоб. «Да она же горит вся! Жар у нее! Ты, мать, врача-то хоть вызывала?» Та не ответила. «Граждани-ин следователь.. — Валька слабо потянулась рукой к Михаилу. — Вы тихо… как вы меня теперь… понесете, а?.. Я… не могу встать-то… положите куда-нибудь, но-о?.». Носов отшатнулся: «Да ты что? Куда тебя в таком состоянии нести-везти? Лежи! Парни, я к автомату сбегаю, „скорую“ вызову. Когда хоть началось-то?» — спросил он безучастную мать. «А вчера! — ответила старуха. — Как приехала из детдома, куда девчонку отвозила, так и легла, не вставала почти…» Носов подоткнул старое ватное одеяло: «Ну давай, Князева, выздоравливай…»

Было тихо — люди спали после бессонной новогодней ночи. Над дверью в барак горела тусклая лампочка. В коридоре — лари возле комнат, кислый запах. На стук открыла Валька.

— С Новым годом! — сказал Носов.

Она недоверчиво, с трудом улыбнулась тонкими губами.

— Спасибо… Вас также… Здравствуйте… А я вот… вас жду сижу…