Первый полковник, которого удалось установить, явился в отдел в полной форме, в папахе. Дежурный отдал ему честь, а милицейские в коридоре становились навытяжку. Представ на пороге носовского кабинета, он страшным шепотом, сводившим, наверно, с ума подчиненных, стал выяснять, по какому праву его вызвали в это скверное учреждение. «Да вы не волнуйтесь, — сказал Михаил, — у меня нет каких-нибудь особенных прав. Только те, что записаны в законе. Вот вам кодекс, можете ознакомиться». Полковник помолчал и попросил разрешения выйти в туалет. Явился он только назавтра, в гражданской одежонке, и с ходу спросил, не согласится ли товарищ следователь пойти с ним в ресторан. А после отказа стал сбивчиво, с жаром рассказывать о трудностях и тяготах воинской службы, о колоссальном напряжении, чтобы снять которое требуется порою элементарная разрядка в тиши, в уюте, с ласковой и доверчивой женщиной. И в заключение предложил Михаилу совместную поездку в эту тихую обитель. Он испытал, по-видимому, совершенное потрясение, когда узнал, что от него требуется только одно: сказать, были у бензовоза включены габаритные огни или нет? «Не знаю, ничего не видел, не слышал, был пьян, дремал на заднем сиденье». Ушел робкий, притихший. Примерно так же вел себя и второй. Что было делать? Требовался следственный эксперимент — но дело происходило в условиях густого снегопада, а его ведь не закажешь! Носов с начальником следственного отделения Бормотовым мудрили-мудрили и решили дело прекратить, без всяких последствий, ибо потерпевшие, в случае выплаты им компенсации, претензий к шоферам обещали не заявлять.

И — вот он, Рафин звонок…

— С завода, где работает Рудаков, пришла бумага, что они отказываются платить компенсацию, ибо не установлена вина их работника. Я составил тут план мероприятий, которые предстоит выполнить. Во-первых, надо обязательно провести следственный эксперимент…

— Да пойми, тогда шел такой снегопад, какой не каждый год даже бывает…