Карсвелл печально всматривался в улицу сквозь жалюзи, похлопывая по ладони свернутой в рулон бумагой. На его лицо падала тень, солнечные лучи освещали только жилет и бабочку.

– И вот теперь я вижу, что вы являетесь или, может быть, стали интеллектуально неразборчивой, вы предались духовному распутству, бездумно и с порочным восторгом отдаваясь, как и остальные представители вашего охочего до наслаждений поколения, вульгарным удовольствиям постмодернизма.

Сделав паузу, он бесшумно повернулся к Вирджинии и устремил на нее взгляд, словно яркий луч интеллектуального света. Как ни рассматривать его поведение, по любым стандартам оно балансировало на грани оскорбления. Тот факт, что Карсвелл никогда к ней не прикасался – собственно, насколько Вирджинии было известно, не прикасался вообще никогда и ни к кому, – ничего не менял. Его поведение было значительно более оскорбительно, нежели простое прикосновение рукой к голой коленке.

Вирджиния решительно положила руки на край табурета, так, словно собиралась резко встать и демонстративно покинуть кабинет, однако не сделала этого. И дело вовсе не в том, что она боялась, что ей не поверят, если она обвинит Карсвелла в домогательствах, – напротив, многие и многие как раз с радостью поверят. Всем хорошо известно, что Карсвелл любит наблюдать… У нее просто нет никакой возможности доказать свои обвинения. Свидетелей нет, и, кроме того, в данный момент Карсвелл в самом буквальном смысле слова сжимал в руках ее профессиональное будущее. Закрой глаза, сказала себе Вирджиния, и подумай об университетской должности.

– И каков же результат вашей духовной распущенности, моя дорогая Вирджиния?

Казалось, Карсвелл ждет ответа, и Вирджиния решила отказать ему хоть в этом удовольствии. По прошествии минуты мучительного ожидания он поднял ее работу, взявшись за уголок двумя пальцами, и позволил листкам развернуться, словно увядший цветок.