Всю ночь мне не спалось. Утром я, как обычно, первым вышел к завтраку. И что же я увидел? Бландина сидела на моем месте, явно дожидаясь меня: вся такая подтянутая, с прямой спиной, лицо гладкое-гладкое, какой никогда не бывать озерной глади.

– Я видела вас вчера вечером, – заявила она мне с порога.

Я был слишком удивлен, чтобы отвечать. Вот как: значит, она ставит все вверх ногами – ходит в маске она, а виноват я. Но, оказывается, она вовсе и не думала корить меня.

– Мы все, и вы тоже, готовимся к Страстной пятнице, – ровным голосом заявила она. – Вы по-своему отмечаете смерть Христа. Мы по-своему. И чтобы раз и навсегда все было ясно: смертью здесь распоряжаюсь я.

С этими словами она встает, не произнося более ничего и даже не глядя в мою сторону. Мне подают черный кофе. Он внушает мне беспокойство. Это уже не то благонадежное питье, что я пил вчера, предвкушая безмятежный день. «Смертью распоряжаюсь я». Что это значит? Все утро ее не видно, как и доктора Ирене, зато я сталкиваюсь в коридорах с двумя другими врачами – улыбающимися, простоватыми, – и почти со всеми санитарами. Время до обеда я провожу на веранде за чтением газет. Бландины и доктора Ирене нет как нет, а справиться о них у кого-нибудь, не возбудив подозрения, явно не получится. Чувствую также, что говорить о ее поведении и сказанных утром словах директору клиники нельзя. Сегодня суббота, 27 марта, через шесть дней – Страстная пятница. Значит, в распоряжении Бландины меньше недели, и план смерти уже запущен. Но что же делать? Вялое любопытство помимо моей воли охватывает меня, подстегивая ничего не предпринимать: тогда мой покой здесь будет оплачен молчанием.

Тем не менее многое будоражит меня, один за другим встают передо мной вопросы.