Остальные сидели смирно, не высовывались из машины. Но все они, и те, что испытывали судьбу, и те, что береглись за броневыми щитами, всего через два часа полегли под нашими пулями. И затем долго, почти до весны, лежали неподобранными за территорией автобазы. Командование, которое посылало их в

Чечню, очевидно, совершенно позабыло о них. А тот, на ком была вязаная шапочка, пролежал неподобранным дольше всех, и кто-то уже из наших, небоевых жителей города, подобрал его тело, сильно поклеванное вороньем, погрузил на тележку и ради Бога отвез к комендатуре.

А в тот последний день, уже под вечер, когда все вокруг стало по-волчьи серым, одноцветным, они проехали мимо огромного безлюдного здания Дома печати, просвечивавшего своими пустыми окнами на фоне неба. Далее завернули на одну длинную широкую улицу и поехали по ней, стремясь на предельной скорости проскочить квартал разбитых снарядами и бомбами пустых домов. И когда подъехали к длинному панельному дому-хрущевке, расположенному совсем рядом с дорогой, на глаза им попался этот несчастный мальчишка.

Его одинокая маленькая фигура качалась из стороны в сторону – мальчик изо всех сил стремился добежать до конца дома и скрыться за углом. Но дом был длинный, с высоким сплошным цоколем, двери подъездов были расположены с другой стороны. На ногах у мальчика оказались слишком просторные старые кроссовки, доставшиеся от старшего брата, который был убит во дни штурма президентского дворца, и в этой обуви он не мог разогнаться как следует. Он бежал вразвалочку, безнадежно медленно, время от времени быстро оглядываясь на ходу…

2. Рассказ журналиста

Я не заметил того момента, когда офицеры увидели мальчишку и начали его преследовать. Только услышал две фразы, но не понял, что это значит:

– Жми, давай! Уйдет! – крикнул майор водителю.

– Никуда не денется! – так же криком ответил солдат.