– А вот на ту бы на работу ее сообщить… Написать… Раньше за такое судили. Как это – захотела и ушла? А если она здесь нужна!.. Так это каждый захочет.

– Совесть судом воспитывать? Интересно!

Глеб Сергеевич лежал во весь свой огромный рост, до губ натягивал одеяло. Обычно он в разговоры не вступал, слушал пренебрежительно: ничего от разговоров никогда не меняется. Скажет только: "А может, так надо?" Или: "А может, человеку так хочется?" Но сегодня он чувствовал себя плохо, после нескольких дней улучшения и засветившей было надежды у него опять по вечерам подымалась температура. И то, что жена сегодня не могла прийти – Полина сказала об этом робко, всячески смягчая,- принял спокойно: "Допрыгалась".

– Нет, совесть судом не воспитаешь,- сказал он.- Надя работает, а эта швыряет. А честь одна. И зарплата одинаковая.

– Как это – захотела и ушла? – не мог успокоиться Касвинов.- Как это? Вот прежде…

– От прежде-то все и пошло. Таких воспитали,- не повышал голоса Глеб Сергеевич, но слушали его. – Нет, лишняя это обуза для человека, Совесть, по нынешним временам. Вот я к такому выводу пришел. Сколько было у меня начальников – один только за все время не требовал себе неположенного. А остальные – как личное оскорбление, знать ничего не желают. Чего стыдились всегда, тем гордятся. И уж дошли до того, что хвалимся: не ворую – значит, честный человек.

Солдатов закивал с сердцем. Но тут с крайней койки, и про грелку забыв, поднялся Касвинов, не попадая, нервно продевал руки в рукава халата. Свой протест он только этим и мог выразить – не присутствовать. И вышел.

– Мне что,-вслед ему сказал Глеб Сергеевич,- я пенсионер. Два месяца в году имею право работать, а больше мне и не надо. Не я набиваюсь, меня зовут.

Как многие фронтовики, Николай Иванович делил людей просто: что ты делал во время войны, где был? А если на фронте, так тоже – где? Жизнь солдата на передовой и где-нибудь при тыловом штабе – это две разные войны.