– Молчи!

– Вот оно, вымирающее племя,-с дрожью от озноба говорил Глеб Сергеевич: у него температура шла вверх.- Ей уже лет сто небось, она так привыкла, по-другому не может. Эти перемрут – вовсе работать станет некому. Я двух сынов своих учил жить по совести. Вот и хлебают за это через край.

– А все же учили,- сказал Николай Иванович.

– Учил.

– Почему?

– Дурак потому что.

– И опять бы учили.

Глеб Сергеевич не ответил. Да и не словами на это отвечают, всей жизнью. И всякий раз – заново. Но вот самая поразительная загадка: из века в век, из поколения в поколение находятся люди, которые обрекают себя на жизнь трудную, не почетную. Если бы себя только, а то и детей своих. Почему? Зачем? "Потому что дурак". Но мир стоит на них, на тех, кто поддерживает в душах этот огонь негасимый, не дает ему угаснуть. В одни времена, когда гибель грозит всем, вспыхивает он ярко, в другие тлеет, едва теплится, но угасни совсем – и окунется жизнь в холод и мрак.

V

Теперь Федоровский один прохаживался по вечерам в обвисшем полосатом халате, из-под него мелькали белые худые ноги в шлепанцах. Бредет, уныло уставясь в свои очки на кончике носа, увидит Николая Ивановича -набрасывается всякий раз с жадностью. Напарник его совсем не показывался из палаты.

– Плохи его дела,- качал головой Федоровский с невольным превосходством человека, сумевшего выйти из беды.- Молодой мужчина, пятьдесят с небольшим. Мне – восьмой десяток.

В конце коридора горела на посту настольная лампа, медсестра, как в соты, раскладывала лекарства в отделения белого ящичка, приготовлялась разносить больным. Молодой негр в подпоясанном коротком алом атласном халате, как боксер с ринга, говорил ей что-то, открывая светлый в глубине рот, и улыбался, и она улыбалась, клонила к настольному стеклу светлую челочку и оттуда, от своего отражения, взглядывала на него. Обходя вытянутые из кресла глянцевые черные ноги в спортивных белых туфлях, Федоровский покосился, молчал, пока отошли достаточно.