– Ты – в разведку? – не сдержался Николай Иванович.

– Фигурально выражаясь…

– Ты в кино видел, как люди в разведку ходят. И само прорвалось то, что давно копилось:

– Скажи, только не ври, правду скажи: ты тогда забыл предупредить Таню? Ничего уже не изменишь, но скажи: забыл? не мог?

– Опять ты за свое! Ведь объяснено было внятно. Удивительный все-таки у нас народ, когда столкнешься вот так, всякий раз поражаюсь. Война была, каждый что-то терял. Нет такой семьи… Не понимаю, как можно столько времени копить зло? Уже население планеты сменилось, люди мечтают забыть.

Не хотел Николай Иванович этого разговора, но каждый день нос к носу в коридоре, все время чувствовать – этот человек рядом. И проговаривалось, проговаривалось в себе самом.

– Из-за тебя они погибли, можешь ты это понять? Из-за тебя.

– Не вешай на меня, пожалуйста. Я не гвоздь, чтоб вешать что попало.

– Таня чувствовала, ее страх гнал: детей спасти. А я еще уговаривал: "Ты видела беженцев? Куда ты пойдешь с детьми на руках? Он обещал…" Поверил, дурак, на фронт шел с легкой душой. Тебе стоило всего только пальцем шевельнуть, слово сказать.

Федоровский взялся руками за печень.

– Нет, это становится невозможно. Тут боль такая, хожу, боль выхаживаю, а тут еще приходится выслушивать. Не имел я права разглашать, не имел!

– Но ты мне руку жал: "Иди спокойно, ни о чем не думай…"

– Как вы все не хотите понять: есть долг, который превыше нас. У меня сестра осталась в оккупации. Двоюродная. Украсило это мою автобиографию? При тех анкетах, которые я заполнял… Да, приходилось жертвовать, каждый жертвовал. Судьба страны решалась.

– Но тебя машина ждала внизу! Слушай…- Николай Иванович смотрел на него. – Нет, это не старость сделала его ничтожным, ничтожным он всегда был. Но властные манеры, магия должности.- Посмотри на себя, у тебя вон уже губы черные. Скоро нам умирать…

– Почему это мне скоро умирать? Я еще пока ничего такого в себе не чувствую. Или ты что-то слышал от врачей? Тебе известно стало?