Сережа вышел из "Макдоналдса" и сел в троллейбус.

Перейдя под землей площадь, Сережа очутился на Ленинградском вокзале. Взял билет, сел в пустую по раннему времени электричку.

Сошел на второй остановке. От платформы вела асфальтовая дорожка – между глухих стен пивзавода и мясо-молочного комбината. Над головой кружилась черная туча птиц. Пахло ржаным хлебом и падалью.

В узкой щели между двух стен Сережа шел долго. Он думал, а будет ли конец, не лабиринт ли это безвыходный? Но, к счастью, выход открылся.

По широкой дороге катили грузовики и фуры. За дорогой, в низине, стояли те самые, готовые к сносу, деревянные бараки и частные дома на просевших каменных фундаментах. Палисадники и сады разрослись, яблони и вишни одичали, высоко поднялась полынь, крапива, чертополох. Пахло под ровным солнечным светом кладбищенским запустением. Отчетливо слышались и поезда, и ревущие по дороге машины, и ухающие звуки из-за заводских стен. Но звуки близкой жизни не имели отношения к покинутому, оставленному людьми месту. Здесь, на этих улочках, звуки обретали другое значение. Что-то вроде реквиема.

Растерянно шел Сережа по растрескавшемуся асфальту. Окна домов зияли черными провалами. Осколки стекол посверкивали. В иные дома Сережа заходил, ему казалось, там кто-то есть. Сережа прислушивался, привыкал к полумраку. Заглядывал в клетушки комнат.

В одной из комнат увидел старый стул.

Сережа сел на него и вдруг почувствовал тяжесть в ногах, усталость.

В горле пересохло.

На стене темнели прямоугольники от висевших здесь когда-то то ли фотографий, то ли картинок. Сережа представил себя пришельцем, заблудившимся на чужой планете. За разбитым окном густо и высоко стояли заросли малины, и перезревшие, темные ягоды приторно пахли.

Апатия, усталость, полная невозможность движения, паралич воли. Если бы кто-то сейчас вошел, достал пистолет, взвел курок, навел на

Сережу, прицелился, Сережа бы не шевельнулся. Так и дожидался бы выстрела. При полной, ослепительной ясности сознания; мысли сгорали в его свете.