Привет, старик.

Привет, Лесли.

Ты минута в минуту.

А как же, — сказал я. — Минута в минуту.

Пухлая светловолосая девушка, пахнув мокрым кроликом, даже в такой жуткий вечер стесняясь, просеменила мимо на высоких каблучках. Каблучки стучали, подошвы хлюпали.

Лесли присвистнул, тихо, восторженно.

Не отвлекаться, — сказал я.

И не говорите! — сказал Лесли.

А вообще-то она толстая.

Нет, я люблю, когда они в теле, — сказал Лесли. — Пенелопу Боган помнишь? Вот это да!

Да ну тебя. Эта старая корова с Парадиз-аллеи? Каковы наши ресурсы, Лес?

Шиллинг и один пенс. У тебя?

Шестипенсовик.

Куда же теперь? В «Компас»?

Попасемся в «Мальборо».

Мы шли к «Мальборо», увертываясь от зонтичных спиц, и нас охлестывали, хлопая, наши плащи, фонари помечали нас дымными пятнами, и мокрые, взвихренные нечистоты, отходы, отбросы города, обрезки, объедки, окурки скакали, стекали, льнули к водостокам, и костляво гремели и чихали трамваи, и, как увязнувший в тумане филин, ухал в бухте пароход, и Лесли сказал:

А потом чего делать будем?

Кого-нибудь будем преследовать.

Помнишь, как мы ту старушенцию преследовали по Китченер-стрит? Она еще сумочку уронила?

Зря ты ей не отдал.

Да там и было-то — кусок хлеба с вареньем.

Приехали, — сказал я.

В «Мальборо» было холодно и пусто. На мокрых стенах плакаты: Не петь. Не танцевать. Не играть в азартные игры. Не торговать.

Ты пой, — сказал я Лесли, — а я станцую, а потом мы сыграем в очко и я продам свои подтяжки.

Девица за стойкой, с золотыми волосами и двумя передними золотыми зубами, как у богатого кролика, дула себе на ногти и полировала их на черной тряпочке. Она глянула на нас, когда мы вошли, потом снова стала обдувать свои ногти и безнадежно полировать.