– Зря вы его отпустили, с ним куда легче заключать сделки.

– А вы – скупая? С вами трудно?

– Скупая? Да как сказать. Деньги считаю. Но на себя, на то, что мне доставляет удовольствие, я никогда не жалею.

– А тогда и с вами нетрудно будет заключить сделку, – сказал Элиаз, надеясь, что это прозвучало многозначительно, и отпер дверь.

– У девочки есть способности, – сказала Лоис.

Она стояла, наклонившись над столом в галерее, и рассматривала небольшой холст, учебный этюд, сделанный Элиазом, когда он еще умел рисовать, что видел. Освещенный белым солнцем угол дома с полуоторванным номером, окно со скудным монохромным интерьером за мутноватым стеклом. Он давно снял его со стены и вынул из рамки, поскольку никто на него ни разу не обратил внимания. Приписать его русской Маше было не жалко.

Элиаз стоял за спиной Лоис и говорил себе, что сейчас самый подходящий момент. Он смотрел на ее туго натянутые в наклоне красные шорты, на обнажившуюся полоску незагорелой кожи под шортами и говорил себе – ну давай же, сейчас самый подходящий момент.

– Определенно есть способности, – повторила Лоис. – И такой супер-реализм сейчас очень в моде. Хотя русские всегда были в этом сильны… Я это возьму.

И она, ловко свернув холст в трубочку вместе с листом бумаги, сунула его в свою объемистую сумку.

– У красавицы Лоис прекрасный вкус, – прошептал Элиаз и слегка обхватил ее обеими руками под грудь, одновременно стараясь губами добраться сквозь лакированные волосы до ее шеи. – Но за произведение искусства надо платить.

– Я готова платить, – сказала Лоис, вздрагивая всем телом и пытаясь повернуться к нему лицом.

Элиазу не хотелось, чтобы она поворачивалась к нему лицом.

Собственно, лучше всего было бы тут же получить деньги и поскорее выпроводить американку. Но – оставалась надежда на вторую, “свою, настоящую”, картину. Да и вроде как поманил женщину… надо. Лоис не слишком привлекала его, но и не казалась особо трудным объектом.