Проснулся, обеими руками крепко держась за маленькую художницу. А вот это кто, вспомнил он, все еще по инерции придвигаясь к ней, подальше от края оврага. И она не отталкивала его, не отстранялась, а, наоборот, прижала его голову к груди и гладила волосы, тихо повторяя по-русски что-то успокоительное.

Он упирался носом ей в грудь, от нее пахло свежим потом и еще немного чем-то вкусным, чем-то из детства. Жареной картошкой, сообразил он, не жирными толстыми чипсами, а той едой, которая в их чопорном польском доме называлась когда-то “пом-де-терр а-ля Сюисс”.

Она себе в Афуле картошку а-ля Сюисс жарит, мелькнуло в его затуманенной голове.

– Ах ты художница, – шептал он ей прямо в грудь, все крепче прижимая ее к себе и вдыхая слабый вкусный запах, – художница ты моя глупая…

Никакой проблемы, возникшей вроде бы с Лоис, не было и в помине.

И снова девушка не сопротивлялась и не помогала, и снова шептала настойчиво:

– Только… Элиаз, прости… я не… я не…

И очень скоро Элиаз с изумлением узнал, что именно она “не”.

– Это как же? – пробормотал он, отдышавшись. Девушка тихо лежала рядом. – Тебе сколько же лет, художница?

– Двадцать два, – еле слышно ответила девушка.

– Тогда как же?! До сих пор “не”?

– Так…

– Но почему?

– Не хотела…

– А теперь?

– Теперь…

Девушка приподнялась на локтях, села с опущенной головой. Ох, сейчас заплачет, подумал Элиаз и даже закрыл глаза, чтоб не видеть. Ему стало пусто и грустно.

Она повернулась к нему и взяла обеими руками его лицо.

– Почему ты плакать, Элиаз? Не надо!

Плакать? С какой стати он – плакать?

– Не надо. Ты хороший.

Смеется она, что ли? Хороший! Небось и почувствовать ничего не успела, кроме небольшой боли.