Она набирает полную грудь воздуха — вот сейчас прогремит отповедь.

Но тут из окна напротив раздается истошный крик:

— Шу-у-ля-а!

Она поднимает свою ярко размалеванную физиономию к окну, машет рукой, той, свободной, в другой у нее небольшой пакетик в синем стандартном мешочке — такие дают в любой лавке. Ее дряблые губы растягивает радостная улыбка, она тянется к окну всем своим несуразным рыхлым телом. Там, в раме окна — мальчик лет двенадцати, рыженький, весь какой-то прозрачный.

— Что тебе, сладенький мой? — умильно откликается она.

— Приходи скорее, мне без тебя скучно… — голос у него резкий, пронзительный, как у павлина, слова звучат нечетко, так говорят совсем маленькие, еще не овладевшие речью. Больной?

— Приду, детка, скоро приду…

Окно захлопывается. На глазах у Шули — настоящие, непритворные слезы. Они свободно текут, как вода по обочине, по густо накрашенным щекам женщины, оставляя сине-красно-фиолетовые дорожки, капая на блеклую майку невнятными пятнами, словно вылинявшие горошины. Она утирает лицо тыльной стороной ладони, потом вытирает руку о юбку не первой чистоты. Вся косметика перемешивается на ее круглой физиономии, и общий тон становится синевато-красным, каким-то зловещим. Угрюмо-подозрительное выражение возвращается к ней, но охота объясняться насчет вчерашнего шекеля, видимо, пропала. Она молчит до самого прихода автобуса и в автобусе тоже сидит беззвучно, как мышь под веником, но я вижу, что билет ей покупать не надо — у нее проездной.

Не жаль шекеля, хоть их у меня и немного, а вот противно, когда тебя за дурочку держат. И кто!..

На другое утро, еще не подойдя к остановке, слышу требовательный голос:

— Дай шекель!

— Не дам, — мстительно отвечаю я.

— Почему?! — в ее тоне привычное возмущение.

— Потому что у меня есть кому давать без тебя, — злорадно объясняю ей и, довольная собой, впрыгиваю в автобус. Шуля не успевает со мной пособачиться.