3аполошный соседский петух каждый час напоминает, кто в усадьбе хозяин. Да и без него не уснуть. То ли за день так намаялась Наталья, что сон не берет, то ли думы одолели. А и есть об чем. Вон баба Маня который день круги ходит вокруг Натальи да губы куриной гузкой вытягивает, а сама все молчит, ждет, что решит сноха. А и решать нечего. Давно уж все решилось-перерешилось. Однова родимся, однова помираем, одну и жизнь живем.

Баба Маня не свекровь Наталье, мужнина бабка, свекровь свекрови, отцова мать. Свекрови Наталья не знала, как не знала и матери — оба они с Павлом сироты, она — из детдома, он, хоть и из отцовской ограды, а тоже безотцовщина, дед с бабкой ростили, в этой усадьбе и поднимали. Сюда и привел ее Павел, молодую еще фабричную девчонку, уж двадцать лет тому. А до того и вовсе дома у Натальи не было: то сначала детдом, а после — фабричное общежитие, тот же детдом, только дети повыросли.

Даром что в городе, а уклад в доме вовсе деревенский — двор за высоким забором, полное хозяйство, со скотиной, птицей и огородами, с полным рыбацким снаряжением в ограде, одно слово — слобода. Ни город, ни деревня. Наталья сразу свой дом полюбила — свой ведь! И бабу Маню сразу в сердце приняла, только она на порог вышла в атласной синей кофте, в кружевной шали на плечах — статная старуха, казачка яицкая. Это теперь она всем баба Маня, а то была — ого! — Манефа Гурьевна, хозяйка не из последних, себе цену знала, оттого и на других не злобилась, привечала каждого.

После уж, как обжилась Наталья, соседи сказывали: в войну Манефа каждую субботу узелок собирала — хлеба, яиц печеных, рыбки соленой, чего-ни-то из бельишка — и шла на станцию, не ближний свет — из слободы-то. Там что ни день беженцев привозили. Она найдет кого поголодней да поусталей, свой узелок отдаст, а бывало — и домой кого приводила, подкормит, отскребет-отмоет, а там, глядишь, и новые подоспеют.