Он развел руки для объятий. Харпа оторвалась наконец от компьютера и подошла к нему. Отец и дочь были одного роста, но он был широкогрудым, сильным, и, ощущая его большие плотные ладони на своей спине, она успокаивалась.

Эйнар всегда был нежен с Харпой, но никогда не обнимал ее так сильно, как в последние месяцы.

Он знал, что ей это нужно.

К своему удивлению, на этот раз, оказавшись в его надежных объятиях, она заплакала.

Эйнар отстранился и взглянул на нее.

— В чем дело? Что случилось?

— Убили председателя «Одинсбанка» Оскара Гуннарссона.

— Видимо, он получил по заслугам.

— Папа!

Харпа знала, что отец страстно ненавидит банкиров, особенно тех, кто уволил с работы его любимую дочь, но даже от него она не ожидала такой бессердечности.

— Извини, голубка, ты знала его?

— Очень мало, — ответила Харпа.

Эйнар взглянул на нее: его голубые глаза смотрели ей прямо в душу. «Он знает, что я лгу, — подумала в панике Харпа. — Как знал, что лгу во время разговора с полицейскими о Габриэле Орне».

И, почувствовав, что краснеет, она отступила на шаг, рухнула на кухонный стул и зарыдала.

Эйнар налил обоим по чашке кофе и сел напротив нее.

— Хочешь поговорить об этом?

Харпа покачала головой. С трудом перестала плакать. Отец ждал.

— Как улов? — спросила она.

Харпа имела в виду ужение на муху. Эйнар перестал выходить в море за сельдью на своей «Хельге» пятнадцать лет назад, после того как во время шторма его швырнуло на лебедку, в результате чего он получил тяжелую травму колена. Он провел несколько лет, приводя судно в порядок, потом продал его и свою квоту за сотни миллионов крон. С тех пор вел жизнь вполне состоятельного рыбака на покое, пока не послушал свою дочь.

Сперва Эйнар положил деньги на счета в «Одинсбанк» под высокий процент, и это позволяло ему жить в достатке. Но кто-то из его приятелей умудрялся заколачивать весьма высокую прибыль, спекулируя валютой или вкладывая деньги в процветающий исландский рынок акций. Он попросил совета у работающей в банке дочери, сведущей, как он полагал, в этих делах.