— Знаете что, — сказала она негромко, — вы правы. Ложитесь и успокойтесь. Я только об этом вас прошу.

Он повалился на ветви, скосясь в сторону Кедрина, всхлипывающего в бреду, и опять сел, словно толкнуло его, остановил моргающие глаза на желтом огне «летучей мыши» и засмеялся непонятным насильственным смехом.

— Простите меня, Анечка, — нашло на меня, сам не знаю… — заговорил он с придыханием, оборвав смех, — нам что-то делать надо, что-то делать, доктор! Утром погрузиться бы на плот, до партии добраться, а там Кедрина в больницу, на катере или вертолете. Понимаете? Или еще нет? К людям надо!..

— Нет, с ним я никуда не поеду, — ответила Аня, сидя у изголовья Кедрина, и отрицательно покачала головой.

— Вы с ума сходите, доктор! — обрывисто проговорил Свиридов. — Вы небось об энцефалите и слыхом не слыхивали!

Она молчала.

Свиридов, сопя, перхая, лег на ветви и заворочался, зашуршал плащом, через ноздри шумно втягивая в себя воздух:

— Боже мой, боже мой, кому же это нужно?..

5

На рассвете она проснулась от холода, от какого-то смутного движения в палатке и неспокойно вскинулась с первой мыслью, что поднятый видениями бреда Кедрин, вскочив, пытался выйти, отдернуть полог, но тотчас услышала его частое, свистящее дыхание, увидела освещенное серым сумраком из оконца темное, обросшее щетинкой лицо, опаленное жаром, его мечущееся на топчане большое, будто раздавленное тело — и это мгновенно стряхнуло с нее остатки сна.

Свет «летучей мыши» за закопченным стеклом сиротливо слабел, тускло мерк в водянистом воздухе раннего утра, проникающего сквозь оконце, печка угасала; все не переставая, плескал, лопотал дождь по брезенту, и от стен палатки дуло сырым холодом.

— Слышали? Всю ночь бредит он, — прошелестел сдавленный шепот за спиной, и тут, оглянувшись, она неясно различила в полутьме Свиридова.