К моему счастью, следователь Соловьев оказался на месте – если, конечно, сонный ефрейтор в каморке у дверей его ни с кем не перепутал. Я быстро поднялся на второй этаж, нашел двести двенадцатый кабинет, постучал, и сразу заглянул, чтобы разведать обстановку. Внутри комнаты стояли шкаф и два стола, на одном из которых громоздилась допотопная печатная машинка, очень напоминающая «Украину». На этом чуде отечественной механики пытался работать мужчина лет тридцати, в светлой рубашке с коротким рукавом. К своим годам мужчина успел обзавестись обширной лысиной, которая блестела от крупных капель пота – то ли голова перегревалась от напряженной умственной деятельности, то ли просто человек от жары мучился. В открытое окно веяло не свежестью, а зноем, обильно сдобренным выхлопными газами, и крепко жарило полуденное солнце.

– Вы не подскажете, где найти следователя Соловьева?

– Я Соловьев, – буркнул он, не отрываясь от машинки.

– Газета «Час Пик», Стайкин Сергей Александрович. Это вы ведете дело Николая Ретнева?

– Ретнев, Ретнев… – зажмурился он. – А, помню. Не веду, а вел. Дело закрыто.

– Как закрыто? – опешил я.

– Обычно. За отсутствием состава преступления. Самоубийство.

– Но, подождите… – забеспокоился я. – Он же лежал на углу дома, туда невозможно допрыгнуть с лестницы, а крыша была закрыта.

– Мог дойти по карнизу. Был там такой. На шестнадцатом этаже, кажется.

– Зачем самоубийце ходить по карнизу?

– А хрен их разберет. Следов насилия на теле нет, предсмертная записка есть: «Не могу расстаться с родиной». В Америку он собирался линять. Барахло все продал, квартиру. По его адресу только паркет да предсмертная записка осталась. Так что все чисто.