Я спустился вниз, в кухне было темно, но я разглядел силуэт мамы, стоявшей у плиты.

— Зачем ты встала, ма? — сердито буркнул я. — Сколько раз просил…

Она дотронулась до моего плеча:

— Тише, Джош, отца разбудишь. Он всю ночь проворочался, всего часа два как заснул.

Мама протянула мне чашку с горячим молоком.

— На вот, выпей, а к семи часам приготовлю тебе чего-нибудь на завтрак.

Я уже перерос маму, и ей пришлось встать на цыпочки, чтобы меня поцеловать.

— Я так рада, что мисс Краун попросила тебя сыграть на школьном вечере. Ты — молодчина, Джош!

— Приходи на вечер. В последнее время у нас с Хови стало здорово получаться.

Я знаю. Очень хочется вас послушать, только все равно не смогу, так что уж лучше не говорить об этом. — Она отвернулась к плите и задвигала кастрюлями. — Если хочешь, останься после уроков прорепетировать, Никаких особых дел по дому как будто нет.

Мама дни напролет гладила белье в прачечной на нашей улице. Вообще — то не для нее эта работа. Она прекрасно играна на рояле и раньше давала уроки соседским детям. Но теперь по у кого нет денег на такую роскошь, как музыка. Меня она тоже учила, с шести до тринадцати лет, но когда отца перевели на трехдневную рабочую неделю, пришлось продать пианино. Мама знала, как я люблю музыку, и помогала чем могла — всегда и во всем мама была нам опорой и поддержкой.

Другое дело отец, хотя он тоже сильно любил музыку, и сблизило их — черноволосую восемнадцатилетнюю ирландку и поляка-вдовца, едва не вдвое старше ее.

Его родители, оставшиеся в Польше, были музыканты, настоящие музыканты, но всегда с трудом сводили концы с концами. Отец вырос в бедности и винил в этом моего деда, который предпочитал музыку работе в поле, шахте или на фабрике Отец презирал людей, которые избирают музыку своей профессией.