Помню, я отнес это на счет своей религиозной неразвитости. Вздохнул и успокоился. В конце концов, человек не может долго казнить себя за утрату того, чем он в реальности никогда не обладал.

Какое-то время спустя я увлекся историческими монстрами, главным из которых был Гитлер. Те несколько сот страниц, что я о нем залпом прочел, привели меня к следующему выводу. Если концентрация экономики есть политика, то концентрация политики, в свою очередь, есть религия, погрязшая в символах.

Не Бог весть какой вывод, но он был для меня важен.

При этом для подтверждения его мне не было нужды ни в копье Лонгина, ни в чаше Грааля, по которым так стенал молохольный Адольф и его геноссы. Мне хватило одного эпизода, имевшего место 21 июня 1940 года. В этот день в Компьенском лесу, в том самом вагоне, в котором было подписано позорное для Германии перемирие 1918 года, на встрече Гитлера и генерала Юнцигера был завизирован иной акт — о капитуляции Франции. 3/5 территории Франции были отданы под контроль Германии. Отряды наследников славы Наполеона были разоружены, а содержать немецкие оккупационные войска отныне надлежало самим же французам.

Узнав об этом, я, помню, всерьез задумался о пьесе «Компьенский вагон».

Мифологизированная история. Война окончена. Главная фобия Гитлера сбылась: его возят по Европе, как цирковую обезьяну. В том самом вагоне. Народ поначалу валит толпой, бросая в чудовище все, что попадется под руку. Потом ажиотаж стихает. Потом о старом немощном Адольфе и вовсе забывают. Он сидит в своем несуразном жилище на железных колесах и, бормоча, словно мантры, лишь ему известные воспоминания, тихо подыхает…

Не исключено, что я еще когда-то напишу такую пьесу. Если смогу найти нужный тон. Если смогу показать, что для политиков и тех, кто благоволит к их шабашу, весь этот убогий бред символизма остается по-прежнему желанным.

Возможно, я удлиню список персонажей.