— Родольфо, ты ведь не собираешься сделать какую-нибудь глупость?

Я отозвался:

— Это тебя не касается, наливай. Он настаивал:

— Да ты только подумай: Гульельмо человек бедный, у него семья — жена и четверо ребятишек… Тоже ведь понять надо.

Я повторил:

— Наливай… и не мешайся в мои дела.

Тогда он стал наливать, но тихонько так, и все глядел на меня.

Я сказал ему:

— Бери стакан… выпьем… ты мой единственный друг, у меня на свете нет другого друга.

Он сразу согласился, налил себе стакан, сел и снова заговорил:

— Вот как раз потому, что я твой друг, я хочу сказать тебе, как бы я сам поступил на твоем месте: я бы не раздумывая пошел к Гульельмо и сказал ему: «Что прошло, то прошло, обнимемся, как братья, и не будем больше об этом вспоминать».

Он поднес стакан к губам, но пить не стал, а все смотрел на меня в упор. Я ответил:

— Брат на брата — пуще супостата… Знаешь поговорку?

В эту минуту в остерию вошли какие-то двое, и Джиджи, выпив одним духом свой стакан, ушел и оставил меня одного.

Я медленно пил свои пол-литра и все раздумывал. Меня совсем не успокаивало то, что Гульельмо боится, наоборот, у меня огонь полыхал в душе, когда я думал об этом. «Боится, подлец», — думал я и с такой силой сжимал стакан из толстого стекла, словно это была шея Гульельмо. Я говорил себе, что Гульельмо настоящий подлец: мало того, что он погубил меня своими ложными показаниями, так теперь еще хочет заручиться поддержкой Джиджи, рассчитывая, что тот уговорит меня помириться с ним. Так я допил свои пол-литра и заказал еще. Джиджи принес вино и осведомился:

— Ну, как настроение? Получше? Обдумал то, что я советовал?

Я отвечал:

— Настроение лучше, и я все обдумал. Наливая вино в мой стакан, Джиджи заметил:

— В таких делах, брат, с размаху нельзя… Не надо давать волю чувствам… Правда за тобой, тут спорить нечего, но именно поэтому ты должен показать себя благородным и простить.