Сам автор "Бедной Лизы" сентиментализмом увлекался в меру. Будучи профессиональным литератором почти в современном смысле этого слова, он использовал свое главное изобретение – гладкопись – для любых, часто противоречивых целей.

В замечательных "Письмах русского путешественника", написанных в то же время, что и "Бедная Лиза", Карамзин уже и трезв, и внимателен, и остроумен, и приземлен. "Ужин наш состоял из жареной говядины, земляных яблок, пудинга и сыра". А ведь Эраст пил одно молоко, да и то из рук любезной Лизы. Герой же "Писем" обедает с толком и расстановкой.

Путевые заметки Карамзина, изъездившего пол-Европы, да еще во времена Великой французской революций – чтение поразительно увлекательное. Как и любые хорошие дневники путешественников, эти "Письма" замечательны своей дотошностью и бесцеремонностью.

Путешественник – даже такой образованный, как Карамзин – всегда в чужом краю выступает в роли невежды. Он поневоле скор на выводы. Его не смущает категоричность скороспелых суждений. В этом жанре безответственный импрессионизм – вынужденная и приятная необходимость. "Немногие цари живут так великолепно, как английские престарелые матрозы". Или – "Сия земля гораздо лучше Лифляндии, которую не жаль проехать зажмурясь".

Романтическое невежество лучше педантизма. Первое читатели прощают, второе – никогда.

Карамзин был одним из первых русских писателей, которому поставили памятник. Но, конечно, не за "Бедную Лизу", а за 12-томную "Историю Государства Российского". Современники считали ее важнее всего Пушкина, потомки не переиздавали сто лет. И вдруг "Историю" Карамзина открыли заново. Вдруг она стала самым горячим бестселлером. Как бы этот феномен ни объясняли, главная причина возрождения Карамзина – его проза, все та же гладкость письма. Карамзин создал первую "читабельную" русскую историю. Открытый им прозаический ритм был настолько универсален, что сумел оживить даже многотомный монумент.