Она прихватила с собой лампу, налила в нее масла, почистила фитиль и поставила на стол подле блюда, на котором лежали остатки жареного мяса. Потом она принялась горячо уговаривать мужа открыть ей причину постигшей его беды, ссылаясь на примеры из Библии и приводя благочестивые изречения.

- Соберись с духом и откройся мне! - убеждала она. - Признайся, и небесный хор пропоет тебе: "Аминь!" Ведь нет греха, который Бог не мог бы простить по любви своей к людям - об этом столько было очевидных свидетельств.

Согбенный сапожник сидел, одним кулаком подперев подбородок, а другим опершись на стол, и тупо смотрел перед собой. Жена продолжала уговаривать его:

- Мы в несчастье, но мы уповаем. Мы терпим преследования, но не погибаем. Нам боязно, но кто же вправе отступать? Или сердце не говорит тебе: я не хочу тебя покинуть и изменить тебе? Так скажи мне все, исповедуйся, и ты найдешь утешение...

Но все слова были напрасны: сапожник не слушал ее, погрузившись в свои тяжелые думы. Огонек в лампе трепетал, фитиль потрескивал, зыбкий дымок поднимался к потолку.

- Блажен стремящийся к вечной радости, - вновь завела жена свою литанию. - Каждому из нас отворена дверь милосердия, и это подлинное счастье, что Господь установил так. Тебе надо признаться и раскаяться, но ты сидишь и молчишь, уставившись на блюдо. Если ты голоден, так бери и ешь, здесь еще достаточно... Но не упорствуй больше, ведь без признания и раскаяния нельзя угодить Богу. Да ты и сам знаешь это, ведь столько раз ты слышал эти слова от священников...

Сапожник разжал руку. Черепаховая коробочка ударилась об пол и разлетелась на мелкие куски. Потом он обхватил голову руками и еле слышно заговорил:

- Раскаяние, говоришь? Я падаю на колени перед каждой иконой, склоняюсь перед каждым распятием, я досыта натерпелся страха и тревог, но вот раскаяние... Нет, никакого раскаяния я не чувствую. То, что я тогда сделал, я повторил бы и в другой раз, даже сели бы снова угодил на галеры.