Ночью шел дождь, и ветер с такой силой давил на оконное стекло, что оно угрожающе поскрипывало, как будто вот-вот лопнет. Катрин проснулась, укушенная огромной собакой размером со слона, с акульими зубами, и, несмотря на то что боль от укуса тут же прошла, последние три часа до звонка будильника пролежала без сна. Сегодня она должна была встретиться в кафе «Меланж» с этим типом, хозяином собаки. «Будем надеяться, что этот пес мне ничего не сделает», — подумала она. Мужчин она боялась меньше.

По вторникам прием был с восьми до двенадцати и с пятнадцати до восемнадцати. Катрин обычно приходила чуть раньше. Она не любила, когда доктор Харлих приходил до нее. Потому что он неизменно встречал ее своей коронной фразой, произносимой с французским акцентом: «Доброе утро, прекрасная фройляйн! Как спалось?» При этом его ватные ручки воровато лапали ее спину, помогая снять пальто. Это выглядело так, как будто он, как Марлон Брандо, собирался пригласить ее на «последнее танго». Впрочем, если бы такое случилось, это, скорее всего, и в самом деле стало бы его последним танго. Врачу-окулисту Харлиху было семьдесят шесть лет, и больными он давно уже занимался просто по привычке, чисто автоматически. Он уже так плохо видел, что не отличал одного пациента от другого.

Доктор Харлих подписывал больничные листы (место для подписи он находил вслепую). Все остальное делала Катрин. Теоретически она была медико-техническим ассистентом окулиста, а практически — окулистом без диплома. Пациенты приходили ради нее; из-за Катрин пришлось расширить приемную. Восемьдесят процентов пациентов составляли мужчины. Все хотели лечиться у нее, все хотели, чтобы она посмотрела им в глаза.