Макс чувствовал близость Рождества. Оно неумолимо двигалось прямо на него. С северо-запада уже угрожающе повеяло пряниками и глинтвейном, дохнуло туманом, дождем и снежной крупой. Ноль градусов в мегаполисе — это слишком мало, чтобы замерзнуть, и слишком много, чтобы оттаять. Пешеходы ускорили шаг. На уме у них уже явно была оберточная бумага с ангелочками. Это вселяло в Макса страх.

Как уже было сказано, он ничего не имел против своего статуса холостяка. Это была самая честная форма межличностных отношений: каждый день в течение двадцати четырех часов Макс общался со своей личностью.

Временами он очень трогательно заботился о самом себе. А это требовало полной концентрации внимания и отвлекало от таких второстепенных вещей, как будни. Но в Рождество он как-то тупо зависал в зимнем воздухе. Его мутило от этой слишком масштабной подготовки к слишком масштабному празднованию по слишком скромному поводу. Кроме того, он страдал неизлечимой аллергией на бенгальские огни. В сочетании с опасным синдромом стеклянных елочных шаров. (Он имел склонность наступать на них.) Недавно он обнаружил в себе еще и скрытую несовместимость с хвоей и ярко выраженную невротическую реакцию на восковые свечи. А рождественские гимны приводили его в состояние глубокой зимней депрессии, из которой он с трудом выбирался только к Троице. Поэтому он и решил в этом году полететь на Мальдивы. Правда, решение было настолько вычурно-демонстративным, что мысли о нем еще больше усилили его муки. Но он твердо вознамерился вытерпеть эту ежегодную рождественскую муку под палящим солнцем. Плевать на кожу. В конце концов, ей тоже нет до него никакого дела.

Завтра, кстати, обещали снег. Завтра было воскресенье. Жуть. Макс ненавидел воскресенья.