— Меня тошнит, — сказал он.

Надо же, до чего стеснительный, подумала Роза. Она улеглась рядом с ним на бок, прикрыв широкой ладонью круглую щеку. И он вспомнил, как всегда любил худышек.

— Тебе лучше?

— Нет. Чуточку.

— Сходить домой за лекарством?

— Мне надо просто полежать, все пройдет.

— Представляешь, я думала, ты совсем не придешь, а ты даже больной пришел.

Он закрыл глаза и лежал молча. Она тоже молчала. Я закомплексован, решил он, она не может быть настолько хуже всех остальных. Она вон внимательная, и я могу не открывать глаз — это поможет, это уже помогает, потому что такое нельзя себе представить, когда не видишь. Он протянул руку и дотронулся до нее, до чего именно, он не понял, потому что глаз не открывал, но под рукой было что-то мягкое, и Роза подумала: не так уж он стесняется, как я решила, хорошо, что он не смотрит на меня, милый Боже, да он совсем не пуглив. Знать бы, надо ли мне покочевряжиться или не стоит, все любят разное, ой! Похоже, что он… Боже правый… правый… Якоб думал: велик не мал; зажмурь глаза; розы; шипы; пахнет… хорошо… хорошо… хорошо.

Он не торопился открывать глаза, настолько не торопился, что Роза стала гадать, не заснул ли он.

— Ты спишь?

— У-у.

— Было хорошо?

— У-у.

Лучше дремать, когда человек в полусне, все кажется небольшим, и цвета исчезают, интересно все-таки… Он приоткрыл глаза, едва-едва, как будто так меньше видно, Бог мой, ну и нога, это не может быть правдой, даже таких бревен не бывает, правда, на ощупь, надо отдать ей должное, не особо твердая, как хрящ, пожалуй, да, это не для меня, и что на меня нашло в то воскресенье, все Малвин…

— Я прямо не могу поверить, — сказала Роза.

Значит, все-таки верит, подумал он.

Он взглянул на нее, на широкое лицо в обрамлении невзрачных блекло-рыжих волос. Она лежала и улыбалась, приоткрыв рот, зубы были красивые.