— Слушай, Роки, — сказал я ему. — У меня в голове прошлое двоится, и это, поверь, не от коньяка. Я всегда знал, что вы шизофреники, но все же я ожидал более внятного рассказа о распаде Final Melody. Я понимаю, почему вы там торчали, в этом бункере, но все-таки хочу спросить тебя: чего же вы там торчали, придурки вы этакие?
— А куда было деться?
— Почему концертов не давали?
— Выйти-то было некуда. Вокруг было безвоздушное пространство, Советский Союз, ты что, забыл?
— Это не ответ. В том, что ты называешь безвоздушным пространством, какая-то жизнь существовала все-таки. Underground шумел.
— Какая жизнь, друг, ты очумел? — удивился он и он посмотрел на меня через стол, как на больного. — Все забыл?
— Шестидесятники там резвились со своими бульдозерными выставками, — сказал я. — «Машина Времени» играла. Что-то было все-таки. Подполье какое-то.
— Шестидесятники, ну да, их хлебом не корми, а только дай взяться за руки, чтоб не пропасть по одиночке… — рассеянно сказал он. — Что касается «Машины», то ты бы ещё про хор Пятницкого сказал. Он тоже пел. И тоже чушь.
— Хрен с хором, Роки. Ты не ответил.
— Ответа нет. Наверное, Мираж так понимал рок-н-ролл.
— Как он его понимал, скажи, я хочу знать! Я действительно очень хотел знать, как гитарист, резавший себе вены в приступах мазохизма, понимал рок. Он что-то знал о нем, что-то такое, чего не знал больше никто. Рок, rock, короткое слово, вмещающее в себя столько боли, столько крови, столько молодости, столько прошлого. Рок, шизофрения, гитарный напор, вкус портвейна, Гиллан, поющий Христа, Байрон, поющий July Morning, отчаяние, отчаяние.