— "Эл-эм", которую вы курили, понравилась? — спросил я.

— Класс! — сказала она. — По мне любой стронг лучше любого лайта.

— Это, к примеру, какие? — спросил я.

— "Кемел", — сказала она. — С горбатым.

— А в Зеленогорске у вас что, дом? — спросил я.

— У девчонки одной, у шнурков ее. Участок, коза вроде бы. Ревень, лук, анютины глазки… У вас там тоже дом?

— Нет, — сказал я. — У одного моего пожилого паренька. Бак его зовут. "Темпом" мается. Ящиком. Велел забрать, а самого нету. Жена сказала — пьет на работе в Питере с друзьями детства. Зря съездил, человек он надежный старая школа. Дочка-внучка во Франции.

— И папы с мамой нету?

— Давно нет, — говорю.

— Счастливый!!! — сказала она. — Мои меня прижимают. А на что живете? Бутылки, да?

— Да, — сказал я. — Но не только, не только. Пенсия!

— Все вы счастливые! Я слышала, пенсия куда больше стипендии!

— Я бы махнулся, — сказал я. — Ченч. Ду ю спик инглиш, ай хоуп?

— Э литл бит, по вечерам, — сказала она. — Меня Валерия зовут. А вас?

— Там, где бутылки сдают, у ларьков, — Сережа, или Сергей Евгеньевич, или еще — дядя Сережа.

— А плакать вы умеете? — спросила она. И именно в момент моего глотка.

— Еще как! — сказал я, пустив "Невское" вдогонку "Невскому" же. — Как выпью лишнего — сразу в слезы. Или когда выхожу из алкогольных игр. Покажут по ящику что-нибудь доброе — я рыдать.

— Нет, — сказала она, — все равно, вы — старье — непонятные.

— Да, — согласился я. — Все мы — бэ-у, все мы — секонд-хэнд. Но зато у нас есть будущее. Это вы, наши девчонки и ваши мальчишки в заклепках.

— А у вас-то есть девчонка?