Удали да дури – хоть отбавляй, а свободы мало. Только успеешь украсть да прибарахлиться, только пиджаку рукава обрежешь, чтобы не ви– дать, что с чужого плеча, а уже и снова тюрьма. А она снова ждет, а потом встречает и работает на него, – он ведь и захочет теперь, а работать не сможет – рука у него или нога и внутри все… А украсть – она больше ему не даст украсть, потому что дети у них уже подросли и начинают кое-что кумекать. И про отца тоже. Вот и пусть сидит с детишками, пока она крутится с газировкой – летом, да с пивом – зимой. Дело надежное: недоливы, пена, разбавка и другие всякие премудрости – и жить можно. А он пусть с ребятишка– ми. И больной он – пусть хлопочет пенсию по инвалидности, как пострадавший на работе в исправительно-трудовых лагерях.

– Ты куда это?

– На бега.

– Это что еще за новости?

– А не твоего, Клава, мелкого ума дело.

– Ага! Мое, значит, дело обстирывать тебя да облизывать, да ублюдков твоих тоже. Вон рты поразевали – жрать просят. Мое, значит, дело на больных ногах с семи утра твоих же товарищей – пьяниц пивом поить? Мое – значит? А это не мое? Куда пес идешь?

– Сказал же, на бега!

– А кой черт тебе там?

– Там Левка Москва и Шурик Внакидку поедут. Шурик месяц, как освободился. Повидать, да и дело есть.

– Ты, никак, опять намылился? Поклянись, сейчас вот поклянись здоровьем ребятишек, что ни на какое дело не пойдешь! Сейчас поклянись!

– Да что ты, Клава, как с цепи сорвалась? Сказал же – вернусь скоро! Разберемся.

И не возвращался опять скоро. А наоборот – года через 4, и то хорошо, и все-таки с ним она.

Вот такие бывают у таких ребят подруги.

Но Тамара такой не была. И не дожидалась коллегу Николая да и не долго вспоминала. А когда он вернулся – девочки любили иностранцев. Не одного какого-нибудь иностранца, а вообще иностранцев, как понятие, как символ чего-то иного и странного.

Во-первых, они чаще всего живут в отелях, а при отелях рестораны, а после – номера, их теперь обставляют шведы, финны и даже французы.