Вряд ли кто её слышал. Она была всего лишь частью тревожного ожидания, звуками его, вырвавшимися наружу из захолодевших душ. Её хозяин импровизировал. Он играл для всего мира, для себя и для женщин и детей, переполненных тревогой, ожиданьем, болью, всем тем, что мы называем любовью, и боялся взглянуть в их окаменевшие лица и застывшие глаза. Ему нечем было им помочь, и он играл, чтобы не переполнялись сердца невыносимой болью, чтобы хоть немного отвлечь эту боль. Из оборванного обшлага высовывалась почти по локоть бледная худая рука. Покрасневшая тонкая кисть больно обнимала гриф. Полуседая встрёпанная голова припала к деке. Небритая щека царапала скрипку, и та жалобно и тонко пела. Пела о покое, о мягком солнце и  ласковом море, о счастье. О том, что нужно ждать и дождаться. Плавная мелодия грациозного менуэта силилась вырваться из нависшего тумана, нежно напрягалась на пиано, потерянно обрывалась в глубоком крещендо, робко иронизировала над своими страхами негромким стаккато. И диссонансом в мелодию врывались редкие крики растревоженных мокрых чаек.

          Но вот собачьи уши вытянулись вперёд, усиленно задвигались носы. Берег ожил и разом придвинулся к прибою: женщины и дети, собаки и чайки устремились к появившимся из туманной пелены лодкам, выискивая жадными глазами своих по знакомым спинам. Баркасы, натужно скрипя уключинами, приближались в пене прибоя. Одни, как нырки, ловили волну и, оседлав её, выбрасывались на берег, где с помощью женщин и детей их оттаскивали подальше от прибоя. Другие, словно подраненные птицы, безвольно отдавались волне и с трудом, рывками, черпая воду, приближались к берегу, редкими натужными взмахами вёсел подвигаясь к ожидавшим. Но вскоре и они оказались на берегу.

          Один баркас…второй…третий…четвёртый…

          Ещё обвисший парус…ещё…

          Изломанная, измочаленная мачта…

          И без мачты,…без вёсел, с досками…

          Не все вернулись баркасы.