Шель, потрясенный, растерянно молчал. Женщина смот­рела на него выжидающе.

— Но ведь… он же писал… просил навестить… ждал меня…

Старуха молча пожала плечами. В коридоре первого эта­жа кто-то вполголоса напевал популярную песенку.

— Когда это случилось?

— Три дня назад. Вчера его похоронили. Вы родст­венник?

Шель заколебался.

— Нет, — ответил он. — Но мы были хорошо знакомы.

— Вы не немец? — продолжала расспрашивать старуха, косясь на его костюм и чемодан.

— Я приехал из Польши.

— Вот как! И вас отпустили?

— Как видите.

Наступило неловкое молчание. Старуха явно ждала, что­бы Шель ушел.

— Вы не могли бы рассказать мне, как это произошло? Я получил от Траубе письмо… Совсем недавно… Он ждал моего приезда…

Старуха еще раз окинула Шеля испытующим взглядом и проворчала:

— Тогда лучше войдем. Заходите. Я не могу здесь боль­ше стоять, у меня молоко на плите осталось.

Шель молча прошел за ней на кухню, на редкость гряз­ную и запущенную. Воздух там был пропитан противным запахом горелой капусты. На столе громоздились горы немы­той посуды, над жирными пятнами и остатками пищи жуж­жали тучи мух, рядом с грязными тарелками валялись пу­стые консервные банки. Жирная рыжая кошка вылизывала стоявшие под раковиной кастрюли.

— Садитесь, — сказала старуха, подходя к газовой плите.

Шель осмотрелся. На всех стульях была разбросана одежда. Он поставил чемодан, снял с одного стула пару грязных башмаков и сел.

— Что вас интересует?

— Все. Видите ли, фрау…

— Гекль.

Он поклонился.

— Моя фамилия Шель. Старуха что-то буркнула в ответ.

— Я познакомился с Леоном Траубе еще во время вой­ны. Мы были вместе в концлагере Вольфсбрук. После при­хода союзников я вернулся в Польшу, а Леон остался здесь. Мы переписывались, он знал, что я должен приехать…