Но где бы я сегодня ни шлялся - по шумной, забитой машинами и людьми Леопольдштрассе, по ее строгому университетскому продолжению - Людвигштрассе, и дальше - по роскошной и элегантной Тиатинерштрассе с заоблачно-запредельными ценами в фантастически красивых маленьких магазинчиках, - меня тянуло на Мариенплац. Где русская девочка с гитарой поет мои песни, где на одной руке, вверх ногами, стоит акробат-эквилибрист из моей Москвы, где ассистирует ему маленький, суровый потомок Чингиз-хана из моей Средней Азии, куда я был эвакуирован в сорок втором и откуда в сорок четвертом шестнадцатилетним, голодным, завшивевшим уходил на фронт…
- Добрый вечер, господа! - сказал я, когда отыскал их в том же переулке, что и вчера, во время погрузки реквизита в машину.
- Добрый вечер, господа! - сказал я им, стараясь придать своему голосу максимум легкости и ироничности.
- Здравствуйте, здравствуйте, - улыбнулся мне эквилибрист. - Я вас на Мариенплац видел.
- И не только на Мариенплац, - заметил я.
- Верно, - рассмеялся он.
- А я думала, вы - американец, - сказала девочка. - Двадцать марок - это уже что-то от графа Монте-Кристо…
- Эмигрант? - строго спросил меня потомок Чингиз-хана.
- Нет.
- Давно здесь? - поинтересовалась девочка.
- Третий день.
Эквилибрист первым протянул мне руку:
- Эдик. Эдуард Петров. Вы тоже москвич?
- Да.
- Замечательно… А это Катя Гуревич. Из Ленинграда. Вернее - из Израиля… Это Нартай. Нартай Сапаргалиев. Он из Алма-Аты.
Я всем пожал руки и назвал себя. Втайне я надеялся, что когда они услышат мою фамилию, кто-нибудь из них обязательно воскликнет: «Так это вы написали то-то и то-то?!»
Но ничего подобного не произошло. Никто, никто не знает авторов даже очень известных фильмов!.. Хотя «вначале было слово».