— Фью-у! На два литра с малой закуской? Зачем же он такую работу исполняет? И не ворует — по одежде и по морде видно.

— Чтобы честно жить и честным оставаться, человеку усилий и мужества, может, больше требуется, чем тебе.

— Это верно. Честно жить тяжело. Я пробовал. Скушно. Пятьсот рублей! Ха! Я б за один испуг, сегодня мною сделанный, тышшу не взял. Слышь, корреспондент, я одинова с хеврой шесть миллионов у инкассатора взял.

— Инкассатора-то убил?

— Н-не, обошлось. Баба была. С наганом. Баба живая, как стерлядь, идет в дело с хвоста до головы…

— Ага, мильены, — вмешался в разговор председатель. Он тоже все слышал и видел, хотя вроде бы и занят был. — Да, Губаху! Губаху, девушка! Очнись! Губаху, говорю, — прикрыв рукого трубку, ворчал он, дожидаясь ответа. — Мильены! Инкассаторы! А кто белье с веревок в поселке снимает? Кто куриц по дворам ловит?

— И я сымал, — признался Митрофан Савелов. — Всякое было. Жизнь моя разнообразно шла…

— Шла?! Все! Расстреляют теперь!

— Много за мною числится, — почесал голову Митрофан. — А, да хрен с ней, с жистенкой!.. Все я видел, все узнал. Ничего интересного. У всех людей жизня, как у картошки: не съедят, так посадят. Я хоть погужевался. А он… Вот он, председатель-то, честно живет, мается, с подлюгами вроде меня возится, потом помрет, меня уж черви к той поре съедят… и его съедят… И поползет мой червяк к евоной червячихе и скажет: «Давай поженимся!» Родится такой же червь… Э-ох! — зевнул Митрофан Савелов: — Спать я буду — наговорился. Вон Губаху дали… Скоро попки прибудут… Мусора…

Митрофан Савелов тут же и замолк, уснул. Председатель, услышав, как он умиротворенно зажурчал носом, чуть не плача, сказал:

— Вот! Работать не дают…

— В лагпункт-то почему не позвонили?

— Да нету у меня с ними связи! Сторожатся все они, отъединяются от мира. А уйти нельзя, мало ли что, — и он посмотрел под ноги на топор. И я посмотрел на топор.