
Потом Боря Майофис подошел к уборной и тихо заговорил:
– Ребята, сдавайтесь, у вас нет выхода. Петька, тебя мы отпустим, ты тут ни при чем, а Рыжий пусть извинится перед Аськой – и на этом конец. Слышите? Эй! Что же вы молчите?
Мы молчали, не глядя друг на друга. Лакированный глаз Майофиса и его черная косая челка виднелись сквозь щель.
– Совещание! – наконец крикнул Рыжий. – Отойди, Борька, у нас совещание!
– Даем две минуты, – сказал Майофис.
– О капитуляции не может быть и речи, – горячечно забормотал Рыжий. – Верно? Сейчас мы им покажем, сейчас мы им продемонстрируем, как сражаются настоящие мужчины. Извиниться перед Аськой? Да она сама ко мне придет, а я еще посмотрю, брать ли ее в жены!
Он отодрал от внутренней стенки две доски и окунул их в очко.
– Открывай дверь! – заорал он. – Открывай дверь, и пусть они увидят, что отсюда выйдут мужчины, а не маменькины сынки!
Я распахнул дверь, и мы вышли, держа перед собой, словно лопаты, доски.
Мы прошли наискосок через весь двор, даже не глядя на своих противников, глядя куда-то в лазурные небеса, в малахитовые небеса, в морские лучезарные небеса, обещающие большую жизнь и Полинезию, и глядя еще иногда через плечо, на окно третьего этажа, в которое выставилась голубая и надутая Аська.
Остаток дня мы прохохотали за печкой, как домовые…
С антресолей зал напоминал закипающий суп, иногда гороховый, иногда лапшу. Это с первого взгляда, а потом уже различались распластанные чикен-табака, ошметки икры, знакомые лысины, залысины, пролысины, вице-лысины, контр-лысины, проборы левые, проборы правые, проректоры и ректоры, спортсмены, девицы, англо-саксонская семейка за моим столом и блаженствующий переводчик.
Я постоял немного на балкончике, с которого мне всегда хотелось спрыгнуть, и стал спускаться.
…пока не вернулась с вечерней смены тетя, а после, сбежав во двор, кружили в темноте между липами, как летучие мыши, вернее, как гордые альбатросы Атлантики, а после, взобравшись по водосточной трубе и пройдя по карнизу, по бомбрамрее, бросили Аське в форточку записку.
