– На самом деле мой вспахивает по пол-огорода каждый день.

Все было как в детстве. Рэй закрывал глаза и видел себя и сестру детьми, крутящими диск зеленого телефона на кухне. Потом он возвращался и настоящее и обнаруживал вдруг, что лежит на диване в гостиной один-одинешенек и Дженни поблизости нет, – и тогда чувствовал страшную пустоту в груди. – На самом деле я звоню по делу, – сказал он.

– По какому? – спросила Элоиза.

– Чтобы попросить прощения.

– О боже.

– Что?

– Ты звонишь и просишь прощения, а я даже не знаю, за что. Но я давно ждала, когда тебя потянет на такие разговоры.

– Я действительно прошу прощения.

– Мне казалось, уж кто-кто, а ты обойдешься без подобных штучек, – сказала Элоиза. – Я имею в виду, это так по-пресвитериански. Ты живешь сколь угодно беспутной и безнравственной жизнью, а под конец просто публично каешься. И все равно попадаешь на Небеса.

– Все попадают на Небеса, Элоиза, – сказал Рэй. – Просто они для всех разные. Наверное, твои Небеса будут лучше моих.

– У тебя есть философия?

– Тебя это удивляет?

– Немного. – Потом, после продолжительной паузы, она спросила: – Ну и что сказала Дженни?

– Когда?

– Когда ты попросил у нее прощения.

– О… – Рэй поерзал ногами под пледом. – У нее я еще не просил.

Элоиза рассмеялась, но, совсем безрадостно.

– Ох, Рэй, – сказала она. – Дженни должна быть самой первой.

– Или самой последней.

– У тебя все наоборот.

– Ладно, что у тебя новенького? – спросил он. – Ничего, – ответила Элоиза. – Ровным счетом ничего.

В то утро Морганрот ушел на работу поздно, около половины десятого, и Рэй уже снова задремал, когда Дженни сказала, что пора. Она помогла ему встать с дивана, потянув за обе руки, а потом вывела через заднюю дверь и повела сквозь заросли кустов и молодых деревец, разделявших два участка.