Если бы этим вечером какой-нибудь вор забрел в наше село, он мог бы спокойно, не прячась, выносить из хат все, что ему хочется, и не торопясь грузить на телегу. Дома не осталось ни души. Даже собаки сбежались к клубу на свои собачьи вечорки.
Да что говорить! Даже стосемилетняя Триндичка, прапрабабушка нашего зоотехника Ивана Свиридовича, про которую дед Саливон сказал, что она "уже второй вираж начала", что у нее скоро снова прорежутся зубы и она никогда не умрет, к которой даже из Киева приезжали выяснять, почему она так долго живет1, - та самая Триндичка, которая уже тридцать лет не выходила со двора, никогда не была в кино и не то что в клуб - в церковь-то уже не ходила, и даже она приковыляла на наше представление.
- Ну вот! Я же говорил! - на весь зал радостно гаркнул дед Саливон. - Уже ходить учится. Скоро и плясать начнет...
За это бабка Триндичка под общий хохот молча огрела деда клюкой по шее.
Но постойте, постойте...
Дзынь! Дзынь! Дзынь-нь-нь!.. - резанул по сердцу третий звонок.
В зале гаснет свет.
- А ну, а ну!.. - шикает на нас (на тех, кто не должен быть на сцене в первом явлении) Галина Сидоровна.
Занавес со скрежетом раздвигается (он у нас, как пес на железных кольцах, по ржавой проволоке бегает).