Провожая Джоша до двери, Сэм взглянул на ночное небо и подытожил:

— Мужик, ты обмишулился.

— Ничего я не обмишулился, это ты обмишулился, — ответил Джош.

— Я-то не обмишулился, — возразил Сэм. — Я еврей. Нет у нас никакого Санты. У нас и Рождества не бывает.

— Значит, ты и обмишулился.

— Заткнись, ничего я не обмишулился.

Но, едва сказав это, Сэм сунул руки в карманы, и Джош услышал, как он постукивает своим дрейделом об ингалятор против астмы: вид у его друга и впрямь был какой-то обмишуленный.

— Ладно, ты не обмишулился, — сказал Джош. — Извини. Я лучше пойду.

— Ага, — сказал Сэм.

— Ага, — сказал Джош, сообразив, что чем дольше он будет добираться до дома, тем больше обмишулится.

И вот, несясь по Церковной улице к дому, он вдруг понял, что, весьма вероятно, сейчас получит экстренную отсрочку от обмишуливания: ибо на лесной опушке прямо перед ним стоял Санта собственной персоной. Хотя он, казалось, очень злился, злость его, похоже, изливалась на женщину с красной лопатой в руках, по колено стоявшую в яме. А Санта вопил на нее, светя ей прямо в глаза тяжелым черным фонариком, который держал в одной руке.

— Это мои деревья. Мои, черт бы их драл, — орал Санта.

Ага! — подумал Джош. Раз уж Санта выражается так, «черт» — не так плохо, чтобы загреметь в список непослушания. Джош мамочке так и говорил, но она не поверила и наложила на «черта» запрет.

— Я же взяла всего несколько, — отвечала женщина. — Для тех, кто не может себе позволить елочку на Рождество. Нельзя же такое жалеть для пары-другой несчастных семей.