Тео пронаблюдал. У церквушки действительно имелись двойные двери. Засыпанную гравием стоянку освещала единственная ртутная лампа, но белая церковь виделась отчетливо, а за нею — смутные тени надгробий. На этом кладбище хвойнобухтинцев высаживали уже сотню лет.

— Потолок в главном зале — тридцать футов под куполом. А в этой малышке — всего двадцать девять. Протащим ее в двери задом наперед и поставим на попа. Мне твоя помощь понадобится, ты же не возражаешь?

— А я не возражаю?

Молли распахнула джинсовый пиджак и мигнула Тео его любимыми грудями — до самого блестящего шрама, что бежал поверху правой, изогнувшись удивленной лиловой бровью. Вот так сталкиваешься вдруг с двумя нежными друзьями — оба бледненькие от нехватки солнца, чуть подвяленные временем, однако свои розовые носики держат по ночному ветерку. Так же быстро пиджак запахнулся, и Тео понял, что его опять оставили на холоде.

— Ладно, не возражаю, — сказал он, стараясь выиграть хоть чуточку времени, чтобы кровь вернулась в мозг. — А откуда ты знаешь, что потолок — тридцать футов?

— По нашим свадебным фотографиям. Я тебя вырезала, а потом тобой измерила здание. Оно чуть меньше пяти Тео в высоту.

— Ты порезала наши свадебные фотографии?

— Только не очень удачные. Ну давай, сгружаем.

Молли быстро развернулась, и полы пиджака трепыхнулись у нее за спиной.

— Ты бы не выходила так на улицу, а?

— В смысле — вот так? — Она обернулась, взявшись за лацканы.

Вот они снова — его розовоносые дружочки.

— Давай поставим елку и сделаем это на кладбище, о’кей?

И она даже чуть подпрыгнула для большей убедительности, а Тео кивнул, следя за реверберациями. Он подозревал, что им манипулируют, что его поработила его же сексуальная слабость, но никак не мог вычислить, почему это плохо. В конце концов, тут же все друзья.

— Солнышко, я блюститель мира и правопорядка, я не могу…