— А о чем вы думаете.

— Я думаю, это у вас заскоки.

— Пожалуйста, продолжайте, Агнес-психогенез.

— Почему вы поселились в Вене.

— Чтобы, когда придет пора с собой покончить, я мог бессовестно заставить венцев разбираться с останками.

— И не стыдно.

— Но, надо отдать им должное, венцы не то что швейцарцы.

— Хотя не в моих привычках божиться, я скажу: слава Богу, герр С, слава Богу, по крайней мере мы не швейцарцы.

Такие сценки позволяли отвлечься от неполадок во внутреннем, так сказать, трубопроводе. И от эпизодической загадочной пульсации в паху, из-за которой ночами он отплывал в страну грез с тем же ощущением безнадежности, с каким нарезал круги по комнате, пытаясь ухватить Агнес за пятую точку, настолько внушительную, что на крутых поворотах она за хозяйкой не сразу и поспевала. Потом — минуты отчаяния, она ускользает в свою квартиру, сидишь несолоно хлебавши, и пустыня от горизонта до горизонта, и опускаются веснушчатые руки. И голос шепчет с ясного неба. Эй, привет, когда же ты наконец вылечишься, вылечишься, вылечишься. Потом к окну, прослушать гулкий грустный гомон колоколов собора Святого Стефана и посмотреть, как там солнце. Взошло ли снова. И еще острее ощутить желание отчалить на белом катере да по молочной реке с кисельными берегами прямо в старость.

Сэмюэль С всегда носил пиджак. И галстук, аккуратно повязанный под белым воротничком, пристегнутым к рубашке в тонкую полоску. Он заклеил окна, чтобы в комнату не проникали ни лязг трамваев, ни копоть. Хладнокровно дрейфовал по тротуарам, словно айсберг, — все одиночество в подводной части. До которой ни матери, ни миру никакого дела. В детстве играл как-то с приятелем, тот говорит, если признаюсь матери, что не верю в Бога, она умрет на месте, и Сэмюэль С бегом домой, мама гладит на кухне, а он ей: «Мам, знаешь что, я не верю в Бога», — а она ему: «Да что ты говоришь, передай, пожалуйста, прыскалку». Его первое озарение. Родители слишком заняты, чтобы во что-то верить.