— Что вы разглядываете себя?

— Так. Обнаружил премного нового.

— Опять собой любуетесь, сударь. Все не насытились этой картиной.

— Так и картина — из ряда вон. Старый старик в смешном архалуке. Еще и с ермолкой на голове. Как там у Гоголя? Кто — в ермолке?

— Будет вам кокетничать, сударь. Внешностью вы удались. Сами знаете.

— Хоть чем-то…

— Ну, вам не угодишь. Ступайте в постельку. Пора на бочок. Кстати, ермолка вам — к лицу.

И вот я один, под одеялом. Приходит самое тяжкое — ночь. Страшнее ночи нет ничего. Создатель, коли Ты меня видишь, Ты должен оценить, как усердно молюсь я о ниспослании сна. Но, видно, от Тебя не укрылось, что я и зову его, и боюсь. Можно заснуть и не проснуться. Спящий беспомощен, как младенец. Чуть что — и не удержишь поводья.

Эти поводья взялись не случайно. Не просто такая фигура речи или занятное сравнение, привлекшее внутренней энергией. Все дело в навязчивом видении, которое стало меня преследовать. Когда посчастливится задремать, я вижу себя в престранной роли.

Кто-то из стихотворцев заметил, что строфы рождаются во сне. Об этом я судить не могу, но то, что сон способен возникнуть из слова, из стихотворного слова, в этом мне пришлось убедиться.

У Пушкина есть небольшой стишок «Телега жизни» — это название, кстати сказать, не слишком удачно. Два слова — низкое и высокое — поставлены рядом по воле автора и сочетаются неохотно. Пушкин частенько прибегал к таким насильственным сопряжениям. Понятно, что тут есть некий умысел. В этих стихах, помимо того, он еще вполне нецензурен, как в некоторых своих ювенилиях. «Кричим: пошел!..» Далее следует, действительно, извозчичья брань.

И все же стихи очаровательны. Меня особенно восхитили две упоительные строчки: «Ямщик лихой, седое время, везет, не слезет с облучка».

Должно быть, они запали в душу и дали неожиданный всход. Не знаю, схоже ли с ямщиком седое время, но не однажды я в этом облике видел себя.