– К голоду не приспособишься, – желчно заметил Огородников.

– Извините, что перебиваю вас, – опять обратился Лыков к Краюшкину, хотя вовсе не перебивал его, – но детям надо давать самостоятельность. В какой-то книжке я читал, видный ученый написал, профессор...

– Лыков! – перебил его Огородников. – А у тебя дети-то есть?

– Не пришлось обзавестись.

– А рассуждаешь – боронишь, как борона.

– Нет, – возразил Лыков, – я хоть в этом деле не специалист, но скажу...

Огородников опять перебил его:

– Чтобы детей иметь, специальность не требуется. У меня их четверо, без университетов сработал.

Краюшкин аккуратно прислюнил окурок, спрятал его за отворот пилотки, рассудительно заключил:

– Да, трудно с детьми, и без детей худо. Я и на Кузнецком работал, и в Магнитогорске, бросало во все стороны. Бараки, особенно не разгуляешься, тем более с детьми.

– Выходит, вы заслуженный человек, товарищ Краюшкин, – восхитился Лыков, – все пятилетки объездили.

– Довелось, – подтвердил Краюшкин. – Представляли меня к медали «За трудовое отличие», да затерялись где-то бумаги. Все думали: получит Краюшкин медаль, а он не получил. Смеху было...

– На фронте получите, – утешил его Лыков. – Теперь, как вперед пойдем, их много будут раздавать, мне один лейтенант говорил.

– Получишь свинцовую медальку в грудь, – проворчал Огородников.

Некоторое время они шли молча, потом Лыков сказал со вздохом:

– Сейчас бы неплохо буханочкой в зубах поковырять.

– Не мешало бы, – согласился Краюшкин, – сесть на пенек да съесть пирожок.

В лесу послышались треск, шорох, опять треск, и все стихло.

Солдаты остановились, прислушались.

Лес стоял неподвижно под низкими тоскливыми серыми облаками.